Давным-давно отсюда, двадцать пять лет уже как, в 1987 году нашего летоисчисления и 13 году моего собственного, семья, к которой я привык с детства, раскололась под действием центробежных сил. Можно сказать, это было неизбежно.
Волею случая или по непосредственной инициативе нашей бабушки, покойницы, мы вчетвером уехали из города в деревню под названием Смена. Старый чёрный дом на отшибе, тридцать соток земли к лесу, между лесом и тридцатью сотками - в сени кустарника - речка Ушайка. Школа за три километра, там же магазины, железная дорога... Ни электричества, ни радио, не говоря уже о телевизоре. Свобода полная.
Ей мы воспользовались вполне.
Ещё в городе (так назовём досменинскую бытность) наш папа занимался многими интересными вещами: писал стихи, ставил голос, работал на радио, в газете и в театре. Притом что в трудовой книжке имел профессию "токарь". Теперь он был скотником, пас летом стадо и учил нас всему, что умел.
Мы никогда не спрашивали его, зачем он так живёт. Глупый вопрос. Видно же было, что именно это составляет неотъемлемую часть его души, его сущность, а "токарь" и "скотник" - это просто записи в книжке. Стихосложение, чтение книг у коптилки, рисование на стенах и животворящая музыка шестидесятых захватили нас сразу, запоем.
Тогда свободному творчеству нигде не обучали. Неписаный закон "о кухаркиных детях" всю советскую интеллигенцию поставил в положение прислуги у партийной элиты. Судя по тому, что папа очень быстро заработал себе негласный "волчий билет" для всех редакций СССР, дав "не тот" материал ("погорел на критическом", так это называлось), можно представить себе его отношение к данному вопросу. Мы приехали в деревню за духовной независимостью и, обретя её, не желали останавливаться.
Точнее, не останавливался папа, а мы послушно шли за ним, впитывая новое, как две губки.
Через стихи и музыку путь лежал в математику, оттуда напрямую к законам человеческого мышления. Ни более ни менее, я не фантазирую. Мы стали заниматься развитием памяти и даже разрабатывать математические языки. Вернее, понятно, кто разрабатывал и за кем мы повторяли... Но нам, как детям, была предоставлена драгоценная привилегия - называть языки.
Первый из языков крестить была призвана моя младшая сестра.
Она и предложила это неведомое слово - Арликания.
"От Арлекина и Орлеана," - тут же объяснила, как сумела.
Стали работать с Арликанией, потом по старшинству нарекали новый язык (я тут особым талантом не блистал), потом уже эстафету взял папа, и вот его "наречие" зафункционировало как надо, и за него-то мы взялись. Одним словом, пошла теория, которую опускаю.
Никто наверняка не заметил взметнувшуюся за нашим домом жаркую птицу калейдоскопической расцветки. Это мы с сестрой отыскали в бабушкиных запасах подходящую тряпочку, прибили её к шесту и водрузили на крышу.
Как-то папа проходил мимо, глянул наверх.
"А это что такое, дети?"
"Это флаг Арликании," - дружно ответили дети.
Папа не протестовал. Знамя осталось висеть. Теперь мы жили в Арликании, а не в царстве рупоров, транспарантов и аббревиатур под названием СССР.
Да, мы приняли всё происходящее всерьёз.
Наша земля жила совершенно непохоже на всё кругом и в принципе. Она сама напрашивалась на суверенитет.
Так что когда теперь слышу про Беловежскую Пущу, так и тянет усмехнуться про себя: извините, ребята, 1987 год...
Но было что-то ещё во всём этом, что-то вековое, невероятно мощное, затаённое и в то же время доброе, близкое, манящее. До такой прямо степени, что уже в кузове грузовика, когда - так вскоре - пришла минута покидать Смену - навстречу новым деревням и городам, новым приключениям и злоключениям нашего народа, - я рыдал, как девчонка, на плече у отца, и не мог остановиться, и папа меня успокаивал. Оптимист...
А ведь "оптимально" - это не значит "идеально" или "радужно". Это так, как оно есть в данный момент, на самом деле.
Вот теперь вы, конечно, думаете, что всё уже знаете и прекрасно понимаете. Ну, насчёт Арликании.
А я вам скажу: ничего вы ровным счётом ещё не поняли.
Ибо это всё только самое начало пути.
Ведь мы не бросили тогда свой Светлый Край со Сменой вместе. Это просто знамя калейдоскопического цвета сгорело на большом костре и пеплом осталось лежать в земле, ждать своего часа.
А я говорю об Арликании.
Мы увезли её с собой. В себе.
И если вы теперь опять всё знаете, я снова повторю лишь то, что уже сказал немногим выше.
Путь весь ещё впереди.
Никуда вы от него не денетесь.
Волею случая или по непосредственной инициативе нашей бабушки, покойницы, мы вчетвером уехали из города в деревню под названием Смена. Старый чёрный дом на отшибе, тридцать соток земли к лесу, между лесом и тридцатью сотками - в сени кустарника - речка Ушайка. Школа за три километра, там же магазины, железная дорога... Ни электричества, ни радио, не говоря уже о телевизоре. Свобода полная.
Ей мы воспользовались вполне.
Ещё в городе (так назовём досменинскую бытность) наш папа занимался многими интересными вещами: писал стихи, ставил голос, работал на радио, в газете и в театре. Притом что в трудовой книжке имел профессию "токарь". Теперь он был скотником, пас летом стадо и учил нас всему, что умел.
Мы никогда не спрашивали его, зачем он так живёт. Глупый вопрос. Видно же было, что именно это составляет неотъемлемую часть его души, его сущность, а "токарь" и "скотник" - это просто записи в книжке. Стихосложение, чтение книг у коптилки, рисование на стенах и животворящая музыка шестидесятых захватили нас сразу, запоем.
Тогда свободному творчеству нигде не обучали. Неписаный закон "о кухаркиных детях" всю советскую интеллигенцию поставил в положение прислуги у партийной элиты. Судя по тому, что папа очень быстро заработал себе негласный "волчий билет" для всех редакций СССР, дав "не тот" материал ("погорел на критическом", так это называлось), можно представить себе его отношение к данному вопросу. Мы приехали в деревню за духовной независимостью и, обретя её, не желали останавливаться.
Точнее, не останавливался папа, а мы послушно шли за ним, впитывая новое, как две губки.
Через стихи и музыку путь лежал в математику, оттуда напрямую к законам человеческого мышления. Ни более ни менее, я не фантазирую. Мы стали заниматься развитием памяти и даже разрабатывать математические языки. Вернее, понятно, кто разрабатывал и за кем мы повторяли... Но нам, как детям, была предоставлена драгоценная привилегия - называть языки.
Первый из языков крестить была призвана моя младшая сестра.
Она и предложила это неведомое слово - Арликания.
"От Арлекина и Орлеана," - тут же объяснила, как сумела.
Стали работать с Арликанией, потом по старшинству нарекали новый язык (я тут особым талантом не блистал), потом уже эстафету взял папа, и вот его "наречие" зафункционировало как надо, и за него-то мы взялись. Одним словом, пошла теория, которую опускаю.
Никто наверняка не заметил взметнувшуюся за нашим домом жаркую птицу калейдоскопической расцветки. Это мы с сестрой отыскали в бабушкиных запасах подходящую тряпочку, прибили её к шесту и водрузили на крышу.
Как-то папа проходил мимо, глянул наверх.
"А это что такое, дети?"
"Это флаг Арликании," - дружно ответили дети.
Папа не протестовал. Знамя осталось висеть. Теперь мы жили в Арликании, а не в царстве рупоров, транспарантов и аббревиатур под названием СССР.
Да, мы приняли всё происходящее всерьёз.
Наша земля жила совершенно непохоже на всё кругом и в принципе. Она сама напрашивалась на суверенитет.
Так что когда теперь слышу про Беловежскую Пущу, так и тянет усмехнуться про себя: извините, ребята, 1987 год...
Но было что-то ещё во всём этом, что-то вековое, невероятно мощное, затаённое и в то же время доброе, близкое, манящее. До такой прямо степени, что уже в кузове грузовика, когда - так вскоре - пришла минута покидать Смену - навстречу новым деревням и городам, новым приключениям и злоключениям нашего народа, - я рыдал, как девчонка, на плече у отца, и не мог остановиться, и папа меня успокаивал. Оптимист...
А ведь "оптимально" - это не значит "идеально" или "радужно". Это так, как оно есть в данный момент, на самом деле.
Вот теперь вы, конечно, думаете, что всё уже знаете и прекрасно понимаете. Ну, насчёт Арликании.
А я вам скажу: ничего вы ровным счётом ещё не поняли.
Ибо это всё только самое начало пути.
Ведь мы не бросили тогда свой Светлый Край со Сменой вместе. Это просто знамя калейдоскопического цвета сгорело на большом костре и пеплом осталось лежать в земле, ждать своего часа.
А я говорю об Арликании.
Мы увезли её с собой. В себе.
И если вы теперь опять всё знаете, я снова повторю лишь то, что уже сказал немногим выше.
Путь весь ещё впереди.
Никуда вы от него не денетесь.
Комментариев нет:
Отправить комментарий