Я притащил эту грязь в Арликанию, и всё рухнуло.
Свет пошатнулся, ясная звёздочка пролетела мимо. Стало везде темнее.
Мир сложился в гармошку, как нити на экране старого телевизора, и эти нити запутались.
Я долго не мог найти сюда дороги. Бродил, пинал ногами кочки.
Сто раз кругами и кругами.
Наконец нашёл.
Вот он, этот поворот, столько раз почему-то пропущенный, мной незамеченный, вот дорога.
Тот же холм, тот же храм, тот же столб. Только я один. И зима, сугробы. И медный язык примёрз к колокольчику.
И не позвонить теперь.
И в небе свинцовая тягость, и нет выхода отсюда.
Да и неохота пока звать, говорить, разглагольствовать, думать.
Просто стою.
Свет пошатнулся, ясная звёздочка пролетела мимо. Стало везде темнее.
Мир сложился в гармошку, как нити на экране старого телевизора, и эти нити запутались.
Я долго не мог найти сюда дороги. Бродил, пинал ногами кочки.
Сто раз кругами и кругами.
Наконец нашёл.
Вот он, этот поворот, столько раз почему-то пропущенный, мной незамеченный, вот дорога.
Тот же холм, тот же храм, тот же столб. Только я один. И зима, сугробы. И медный язык примёрз к колокольчику.
И не позвонить теперь.
И в небе свинцовая тягость, и нет выхода отсюда.
Да и неохота пока звать, говорить, разглагольствовать, думать.
Просто стою.