Вслух про себя

Я прихожу сюда каждый раз, опять и опять, чтобы здесь в тишине постоять и подумать о том, что теперь называю Краем Солнцемирия и что всегда, во все времена, звалось как пелось -  

Арликания. 

Непонятное слово, никому не объяснишь его смысл, если станешь рассказывать. Странным образом в нем слились созвучия и тени разных символов, не должны были они так связаться по логике нашего языка, а вот поди ж ты - всему нашлось место: и солнечным восходным бликам на дальних вершинах гор, и сильному ветру, гуляющему в верхушках окрестных сосен, и крику орла в этом ветре, зовущему следом, ввысь, и звону старого колокола, веревку от которого все еще держит моя рука. И многое, многое ещё...
Целый мир в одном слове, не имеющем перевода.
Чем-то, конечно, похоже на Грина, только у Грина свой колорит: будто бы вот недавно совсем, будто бы даже в прошедшем веке слетевшие с пронзительных струн вещей гитары Бам-Грана пылкий пламень польской родовой набожной крови, бойкая щедрость одесского солнца и осторожная хваткость вятского мужика, словно в бокал туманного стекла, влились в витиеватую чеканность Серебряного Века, и проступили на гранях бокала дымчатым рельефом силуэты светлейшин Севера - Гамсуна, Ибсена, Андерсена, Метерлинка, Стриндберга и ещё Александра Блока, а дуновения Эдгара По, Стивенсона и Джозефа Конрада навеяли героям чуть горьковатый английский акцент. Вот какой напиток подают к столу в Гель-Гью, Зурбагане и Лиссе.
Хорош букет. Не одно поколение нас навсегда околдовано им.
А в Арликании - разве что чай со смородиной, забелённый неснятым парным молоком, да молчаливые кругосветные леса и медоносный иван-чай в полях Смены под гудящими высоковольтными поднебесными вратами... И все же глубина, глубина неописуемая, универсальная.
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь рассказать о ней так же ясно, как сейчас её понимаю. Скорее всего, и дальше буду размышлять про себя - и в то же время вслух - у странного чёрного столба, а потом, повернувшись к нему спиной, уходить обратно в город.
В городе у меня совсем другая жизнь. Там я - Никто и ничто, вечный рядовой в бессчётном строю винтиков. Категории мышления престранные: места, позиции, пересорты между ними... в коробках может оказаться всё, что угодно, а коробки - это уже всё, это всё вообще. Выше коробок только заявки.
Мой отец, живущий в другом городе, - и такое ощущение, что в другом измерении, - назвал меня однажды "человек-коробка".
Я не обижаюсь.
Ведь у меня есть Арликания, куда иногда заглядывает и он. Подойдёт ко мне, услышав издали вещий колокольчик, тоже задумается о своём, и стоим мы рядом перед Столбом Памяти, который на наших глазах начинает ещё меняться, принимая всё новые и новые конфигурации.
Да, вот так всё, оказывается, непросто.