Посмотрите на этих двух барсуков (опыт литературной самокритики)

Что не так в этой картинке?
Всё не так, если честно. Всё, кроме двух - может быть, трёх - строчек.
Почему не так?
А кстати, почему не так?
Все мы знаем, коим образом и откуда берётся на рассаду земля. (Кто не знает - я детально разъяснил.) Обычный, стандартный способ. И прекрасно потом растёт всё и плодоносит, ибо природа, к счастью нашему, не спрашивает с человека моральных аспектов происходящего. (Не дай Бог спросила бы: представил - пот прошиб.)
И не только земля!
Песочек на мелкие строительные нужды (косячок подмазать, уголок подштукатурить).
Кирпичиков парочку (туда же, а ещё на участок на шашлыки - милое дело!).
Доску, две, три... сколько упрёте (даже полочки на кухню при особом желании можно из них мастерить).
И тут же рядом, у мусорки, обязательно кто-нибудь копается: отвинчивает шарниры со старого выброшенного шкафа, тестирует на глаз телевизор "Рубин" лампу за лампой, выполаскивает стеклянные банки, в которые после будет консервировать варенье или огурцы. И сам же есть потом. А что? Прокипятил же!
Нет, ну это последнее так вообще же даже уголовно ненаказуемо: ведь уже выбросили, всё, ненужно...
А доски (земля, песок, щебёнка...) - что, сильно прямо кому-то нужно? Много прямо с кого-то убудет?
Прямо уж! Не смешите!
Кстати, реальный факт: дворик этот впоследствии участвовал в городском конкурсе на лучшее благоустройство и даже что-то выиграл. Не знаю, что там может выиграть двор, но выиграл, серьёзно вам говорю.
Вот видите!
И никому почему-то не приходит в голову, что люди в массе своей весьма своеобразно к себе относятся, привычно сопоставляя место своего обитания с помойкой, а себя самих - автоматически - с бомжами.
Говорят, что бытьё определяет сознание... а не наоборот ли?!
Ведь именно оттуда, из недр сознания, берут начало все на свете искажения всех подряд изначальных понятий.
И куча логических (и логичных!) обоснований, оправданий, отмазок: ну некогда, ну негде больше, ну никак вообще, да вон он, да вот я, да вообще какая разница?!.
Если бы не было разницы, говорю опять же серьёзно и честно, не стали бы мы тут с вами весь этот сыр-бор разводить.
Это я коснулся только одного момента, только одной детали. А сколько их ещё: и стиль архитектуры "железный сибирский терем", и мат из окна, и непонятные отношения между мужем и женою на выходе и на входе, и ещё одна семья, в которой просто всё-всё-всё радует, от педагогических подходов мамы до неистребимого оптимизма папы.
Всё здесь криво, всё здесь не так. Как-то, да не так.
Почему не так?
Сам себе привычно отвечаю:
"Потому что город".
Позвольте, а разве в деревне всё вышеприведённое не встречается?
Да нет, нет, вполне. Увы и ах. Плюс ещё лошадиная доза своего особого, деревенского, маразма.
Почему же тогда?
Со вздохом отвечаю (опять же себе, опять же сам):
"Потому что люди".
Других слов у меня нет.
Одна только усталость, и усталость, и усталость.

Позавчера (На ночь глядя) ("Луч Икс" №4, 2003)

В десятом часу вечера, под покровом окончательно наступившей на любимый город ночи, фонари горели не везде. На улице Т., к примеру, не было ни одного, кроме того, что над нашим подъездом. Этот фонарь жарил не переставая и днём и ночью, вследствие чего ему завидовали солнце и луна, когда выходили на небо. Сейчас пришла очередь луны. Десятый час, как-никак. Улица словно вымерла. Жирные сизые голуби забились под бетонные стрехи, а людей, приклеившихся к диванам, нельзя было оторвать от экранов телевизоров, когда я, переодевшись в придурка (чтобы не слишком били, если вдруг поймают на деле), собирался с двумя пустыми вёдрами в соседний двор за землёй для рассады на будущий год.
Чтобы рассада росла хорошо, земля должна быть достаточно плодородной, рыхлой и податливой, чтобы её удобно было смешивать с песком и торфом, а перед этим - слегка выморозить на балконе, чтобы в тепле из неё потом не полезла всякая насекомая гадость. Так объясняла моя жена, и я ей в этом плане полностью доверял. Но соответствующую названным стандартам почву очень непросто найти в центре города. Время от времени ей подсыпают газоны, и вот тут надо успевать, пока тебя не опередили другие.
Что же, надо так надо.
Старые, в дырочку, спортивные штаны, лыжные ботинки и серый ватник - вот всё, во что я смог нарядиться. Остальное, если не крутилось в стиральной машине, уже сохло по всему дому. Завтра понедельник, а работа ведь не позволяет ударять в грязь лицом. И либо ты одет, как все, либо тебя все равно встречают по одёжке.
- Ты готов? - спросила жена.
Я поцеловал её на прощание.
- Я тебя люблю, радость моя.
- Ладно, ладно. Ты там долго не задерживайся.
- Постараюсь.
- Возвращайся поскорее. И ни во что не ввязывайся.
С этими словами она отворила дверь и выпустила меня наружу.
Запылённые и заплёванные ступени вывели туда, куда положено: во двор. Торговый киоск, стилизованный под железный сибирский терем, сверкал посреди двора, как памятник архитектуры, подсвечиваемый луной. Соседские окна в десять этажей замороченно моргали, и в одном из них кто-то кого-то отборно посылал. Я прислушался. Мужчина ругался матом, женщина отвечала, летела посуда. "Не в мой адрес", - с облегчением решил я, огибая угол дома.
Под горкой начинался новый двор, где росло много сирени. Теперь, без листвы, кусты выглядели неуютно. Им было так же неловко, как и мне. В сквере, благоустроенном ровно до середины, в потёмках оказалось немного спокойнее. Со стройки светил прожектор прямо мне в глаз. На фоне редких берёзовых зарослей возвышалась искомая земляная куча. Я огляделся, - никого, - боком приблизился к ней и, склонясь, попробовал было её на совок, но не тут-то было.
Оказывается, она уже успела схватиться одним сплошным мёрзлым комком.
К счастью, жена положила в ведро не только пластмассовый совок, но и большой нож - специально для отколупывания. Правда, к сожалению, даже сталь эту твердь земную не брала. Нечего делать, пришлось скрести совком поверху, собирая пыль и вытаявшие за день сухие корни. Окна глядели мне в спину, заставляя ползать вокруг кучи в некотором смущении. Вёдра понемногу заполнялись.
Когда первое было почти что с горкой, мимо прохрустели по гравию трое подростков, посасывая пиво и невнятно бубня что-то в нос. Затем из среднего подъезда справа вышла женщина с девочкой. Девочка так резво бросилась к качелям, что не сразу заметила меня за кучей, а когда заметила, от неожиданности сама спряталась за стойку.
- Мама, а что делает дядя?
Мама, на ходу посмотрев и определив, подошла и вполголоса ответила:
- Он землю ворует.
- Мам, а зачем?
- Не обращай внимания, надо, значит.
Девочка прыгнула на качели, и мама быстро раскрутила её до полусолнышка.
Минут через пять к ним присоединился папа. От него пахло так, что даже я почувствовал у кучи. Ещё по дороге от подъезда до качелей в голову папе пришла весёлая мысль, которую он тут же воплотил в слова.
- Дочка, давай маму раскачаем?
На финише пятиметровой дистанции (сквер был маленький, почти символический) фраза была повторена без малейших изменений интонации:
- Дочка, давай маму раскачаем?
- Не надо меня качать, - вполголоса запротестовала мама.
- А мы раскачаем!
У меня наполнилось наконец и второе ведро. Я воткнул сверху нож и совок, поднялся с корточек и, ухватив понадёжнее, понес добычу напрямик через сквер и двор по дорожке. На выходе уже теплился, помигивая огоньками, весь затонированный "джип", похожий на лягушку. Внутри кто-то недвижимо пыхтел сигаретой под радио "Шансон".
Я медленно взбирался в гору. Ноги мои скользили по глине. На пути, вдоль улицы, вдоль ряда мусорных ящиков, вдоль реки и вдоль проспекта, параллельного реке, лежала помойка. Местами горели фонари. Небо вызвездило просто на удивление. Над кирпично-бетонным молчанием переливался гордый Орион, загадочно мерцали Стожары, ровным рисунком ковша светила Большая Медведица, которую индусы называют Риши. И ещё много, много, много неизвестных мне, но безусловно вечных, ясных фигур. Я посмотрел в это небо, в этот миллион миллионов глаз…и так хотелось верить, что на дне этой помойки они разглядели меня - без этих неуместных вёдер, без этого дикого маскарада, такого, как есть.
Для этого, может быть, и существует ночь, чтобы мир смотрел, как в зеркало, на себя со стороны.
А потом всё прошло.
Угол, двор, киоск, фонарь, подъезд, запылённые и заплёванные ступени. Звонок в дверь.
- Кто там?
- Я это. Я.
- Один?
- Да, да, один.
И только тут дверь открывается.
И одно "я" становится каким-то общим "мы".
Свежо предание…

Ономнясь опомнясь

Ветер прилетел откуда-то, из леса или просто снаружи, принёс с собою пыльный запах облетевшей листвы, дунул сбоку в лицо, обошёл кругом, ещё дунул, встрепав затылок, и я пришёл в себя.
Сколько так стоял?
О чём думал?
Ах да, какие давности...
И в то же время нет ничего свежее этих заветных картин лета восемьдесят седьмого. Мощью и глубиной своей вливаясь, вплёскиваясь в любой ландшафт, прорастая и мгновенно растекаясь в каждый гран полотна любых дебрей любой реальности, они заполняют, затмевают, отодвигают всё и вся, где бы ни находился... и с мгновением глаз, как лёгкий вздох, исчезают куда-то внутрь, в сердце, и бьются там затаённым кровотоком, радостно переговариваясь друг с другом.
Значит, Арликания во мне?
Ещё одна догадка.
Невозможно заключить в одном человеке Вселенную, не задев остальных.
Куда мне деть своего отца, беспечного и бережного создателя стольких уже миров и перемирий, или мою сестрёнку-золотинку, что потерял и не узнал, повстречал и вдруг нашёл, или ту ясную певчую звёздочку, что нашла меня и мой мир своим, а теперь где-то во дворце на дне кедровых оврагов ежеминутно преодолевает сотни световдохов на пути к нам, её ждущим на планете Артимир, и вот о чём, оказывается, в первую её годовщину сказано уже было мной:

Глаза внимательные тёмные  

На Землю смотрят с высоты...

Или как быть с моими братьями по цеху музыкальному, такими странными и разными, но одинаково прекрасными людьми, человеками, что тянутся к огню друг друга, как к своему, и в глубине души - бездомные - мечтают об одном общем доме, который, может быть, так хочется надеяться, удастся построить мне?
А те голоса, что благодарили меня на концертах, когда уже чужие пальцы включали свет и указывали на дверь? Или те добрые души, что тихо шли рядом, переход за переходом не давая мне замёрзнуть и заснуть? Или те энергичные руки, что ловили мои шальные идеи и взахлёб применяли их к месту и не к месту, неся таким образом по свету весть о не ими пережитом? Или, наконец, те простые ребята, что и теперь, не вдаваясь в тонкости, подхватывают меня в падении и ставят обратно в строй?
Докажите мне, что в них не пульсирует, не резонирует, не отражается Арликания.
Правду говорила моя бабушка, покойница:
"Думаете, хороших людей сейчас меньше, чем плохих? Нет, их всё время больше, просто мы их не видим, - не всегда умеем увидеть."
Следовательно, добро и Арликания - одно и то же?
Для меня - безусловно, да.
Но я сам - настолько ненадёжное понятие...
Музыкант, поэт, философ-самоучка, странник и неслёкша, человек-коробка, Ник Артимир, Горицвет Безухов, Лягухо-Путешественник, - не слишком ли много сразу в одном?
Кто должен теперь опомниться?
Как в считалочке: "Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной..."
Голос говорит: "Вышел."
Я выхожу в город.
Опять город.
Ладно уж, город так город. Всё тот же мой извечно безликий соучастник-собеседник.
Только чёрная пластиковая мышь в руке моей вместо колокольной верёвки.
И на том спасибо.
Всё не без языка.

Откуда есть-пошла Арликания (хронологическая справка)

Давным-давно отсюда, двадцать пять лет уже как, в 1987 году нашего летоисчисления и 13 году моего собственного, семья, к которой я привык с детства, раскололась под действием центробежных сил. Можно сказать, это было неизбежно.
Волею случая или по непосредственной инициативе нашей бабушки, покойницы, мы вчетвером уехали из города в деревню под названием Смена. Старый чёрный дом на отшибе, тридцать соток земли к лесу, между лесом и тридцатью сотками - в сени кустарника - речка Ушайка. Школа за три километра, там же магазины, железная дорога... Ни электричества, ни радио, не говоря уже о телевизоре. Свобода полная.
Ей мы воспользовались вполне.
Ещё в городе (так назовём досменинскую бытность) наш папа занимался многими интересными вещами: писал стихи, ставил голос, работал на радио, в газете и в театре. Притом что в трудовой книжке имел профессию "токарь". Теперь он был скотником, пас летом стадо и учил нас всему, что умел.
Мы никогда не спрашивали его, зачем он так живёт. Глупый вопрос. Видно же было, что именно это составляет неотъемлемую часть его души, его сущность, а "токарь" и "скотник" - это просто записи в книжке. Стихосложение, чтение книг у коптилки, рисование на стенах и животворящая музыка шестидесятых захватили нас сразу, запоем.
Тогда свободному творчеству нигде не обучали. Неписаный закон "о кухаркиных детях" всю советскую интеллигенцию поставил в положение прислуги у партийной элиты. Судя по тому, что папа очень быстро заработал себе негласный "волчий билет" для всех редакций СССР, дав "не тот" материал ("погорел на критическом", так это называлось), можно представить себе его отношение к данному вопросу. Мы приехали в деревню за духовной независимостью и, обретя её, не желали останавливаться.
Точнее, не останавливался папа, а мы послушно шли за ним, впитывая новое, как две губки.
Через стихи и музыку путь лежал в математику, оттуда напрямую к законам человеческого мышления. Ни более ни менее, я не фантазирую. Мы стали заниматься развитием памяти и даже разрабатывать математические языки. Вернее, понятно, кто разрабатывал и за кем мы повторяли... Но нам, как детям, была предоставлена драгоценная привилегия - называть языки.
Первый из языков крестить была призвана моя младшая сестра.
Она и предложила это неведомое слово - Арликания.
"От Арлекина и Орлеана," - тут же объяснила, как сумела.
Стали работать с Арликанией, потом по старшинству нарекали новый язык (я тут особым талантом не блистал), потом уже эстафету взял папа, и вот его "наречие" зафункционировало как надо, и за него-то мы взялись. Одним словом, пошла теория, которую опускаю.
Никто наверняка не заметил взметнувшуюся за нашим домом жаркую птицу калейдоскопической расцветки. Это мы с сестрой отыскали в бабушкиных запасах подходящую тряпочку, прибили её к шесту и водрузили на крышу.
Как-то папа проходил мимо, глянул наверх.
"А это что такое, дети?"
"Это флаг Арликании," - дружно ответили дети.
Папа не протестовал. Знамя осталось висеть. Теперь мы жили в Арликании, а не в царстве рупоров, транспарантов и аббревиатур под названием СССР.
Да, мы приняли всё происходящее всерьёз.
Наша земля жила совершенно непохоже на всё кругом и в принципе. Она сама напрашивалась на суверенитет.
Так что когда теперь слышу про Беловежскую Пущу, так и тянет усмехнуться про себя: извините, ребята, 1987 год...
Но было что-то ещё во всём этом, что-то вековое, невероятно мощное, затаённое и в то же время доброе, близкое, манящее. До такой прямо степени, что уже в кузове грузовика, когда - так вскоре - пришла минута покидать Смену - навстречу новым деревням и городам, новым приключениям и злоключениям нашего народа, - я рыдал, как девчонка, на плече у отца, и не мог остановиться, и папа меня успокаивал.  Оптимист...
А ведь "оптимально" - это не значит "идеально" или "радужно". Это так, как оно есть в данный момент, на самом деле.
Вот теперь вы, конечно, думаете, что всё уже знаете и прекрасно понимаете. Ну, насчёт Арликании.
А я вам скажу: ничего вы ровным счётом ещё не поняли.
Ибо это всё только самое начало пути.
Ведь мы не бросили тогда свой Светлый Край со Сменой вместе. Это просто знамя калейдоскопического цвета сгорело на большом костре и пеплом осталось лежать в земле, ждать своего часа.
А я говорю об Арликании.
Мы увезли её с собой. В себе.
И если вы теперь опять всё знаете, я снова повторю лишь то, что уже сказал немногим выше.
Путь весь ещё впереди.
Никуда вы от него не денетесь. 

Экивок в сторону

Знаю я, знаю и даже не спорю, найдутся во всяком сообществе люди, которые всё поймут и воспримут по-своему - не так, как задумывалось и творилось, а как у них испокон веку принято.
Как говорится, мир не без добрых людей.
Но нет, это оскорбление для добрых людей.
Можно и по-другому сказать : "В семье не без урода."
Но это же оскорбление для уродов - и какое!
Если иметь в виду под этим грубейшим словом безвинных и беззащитных людей с ограниченными физическими и умственными способностями, то это оскорбление для них вдвойне. Ведь они не хотят никому зла, а эти хотят. Непроизвольно, не напрямую, но хотят, - именно потому, что не видят зла во зле.
Неразборчивость - их девиз.
Критики - их нехитрое имя.
Согласен, критика бывает разная. И справедливая необходима. Нет ничего пошлее зазнавшихся в своём творчестве глухоблудов и кривоплётов от всех отраслей знаний и умений. Но во сколько раз больше на белом свете плоскословов и ветхонравов от самой критики, и каждое столкновение с ними, к сожалению, запоминается надолго.
Я ещё расскажу - и не раз придётся вспомнить - о своём собственном опыте познания критических болот и пустырей: не особо хочется, но расскажу. Ибо молчать ещё противнее: как будто соучаствуешь.
Странная вещь - душевные крылья: вроде бы и нематериальная, а как больно, если прижгут. И не понимаешь, зачем прижигают: ведь можно просто, как есть, по-человечески объяснить. Лучше поймётся.
Или они по-другому не умеют? Или слов других не знают?
Бог с ними.
Пусть и дальше переименовывают Артимира в Антипира или трактуют Солнцемирие как, например, Солицемерие. Сразу же всё станет ясно тем, кто с такой страстью жаждет всеобщей ясности.
Действительно, а что?
А то!
В этом и есть наша проблема - всех рискнувших говорить: рано или поздно мы приучаемся думать, как наши критики, начинаем жить с оглядкой и не мытьём, так катаньем подлаживаемся под них.
А ведь это неправильно.
Мы теряем себя.
Но сейчас об этом больше неохота.
Просто постоять, помолчать, подумать... отдохнуть.

Вслух про себя

Я прихожу сюда каждый раз, опять и опять, чтобы здесь в тишине постоять и подумать о том, что теперь называю Краем Солнцемирия и что всегда, во все времена, звалось как пелось -  

Арликания. 

Непонятное слово, никому не объяснишь его смысл, если станешь рассказывать. Странным образом в нем слились созвучия и тени разных символов, не должны были они так связаться по логике нашего языка, а вот поди ж ты - всему нашлось место: и солнечным восходным бликам на дальних вершинах гор, и сильному ветру, гуляющему в верхушках окрестных сосен, и крику орла в этом ветре, зовущему следом, ввысь, и звону старого колокола, веревку от которого все еще держит моя рука. И многое, многое ещё...
Целый мир в одном слове, не имеющем перевода.
Чем-то, конечно, похоже на Грина, только у Грина свой колорит: будто бы вот недавно совсем, будто бы даже в прошедшем веке слетевшие с пронзительных струн вещей гитары Бам-Грана пылкий пламень польской родовой набожной крови, бойкая щедрость одесского солнца и осторожная хваткость вятского мужика, словно в бокал туманного стекла, влились в витиеватую чеканность Серебряного Века, и проступили на гранях бокала дымчатым рельефом силуэты светлейшин Севера - Гамсуна, Ибсена, Андерсена, Метерлинка, Стриндберга и ещё Александра Блока, а дуновения Эдгара По, Стивенсона и Джозефа Конрада навеяли героям чуть горьковатый английский акцент. Вот какой напиток подают к столу в Гель-Гью, Зурбагане и Лиссе.
Хорош букет. Не одно поколение нас навсегда околдовано им.
А в Арликании - разве что чай со смородиной, забелённый неснятым парным молоком, да молчаливые кругосветные леса и медоносный иван-чай в полях Смены под гудящими высоковольтными поднебесными вратами... И все же глубина, глубина неописуемая, универсальная.
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь рассказать о ней так же ясно, как сейчас её понимаю. Скорее всего, и дальше буду размышлять про себя - и в то же время вслух - у странного чёрного столба, а потом, повернувшись к нему спиной, уходить обратно в город.
В городе у меня совсем другая жизнь. Там я - Никто и ничто, вечный рядовой в бессчётном строю винтиков. Категории мышления престранные: места, позиции, пересорты между ними... в коробках может оказаться всё, что угодно, а коробки - это уже всё, это всё вообще. Выше коробок только заявки.
Мой отец, живущий в другом городе, - и такое ощущение, что в другом измерении, - назвал меня однажды "человек-коробка".
Я не обижаюсь.
Ведь у меня есть Арликания, куда иногда заглядывает и он. Подойдёт ко мне, услышав издали вещий колокольчик, тоже задумается о своём, и стоим мы рядом перед Столбом Памяти, который на наших глазах начинает ещё меняться, принимая всё новые и новые конфигурации.
Да, вот так всё, оказывается, непросто.

С чего начать?

Далеко за городами, где нет ни копоти машин, ни глухого ровного чада улиц, ни всего этого бешенства озверевших крысоподобных несчастных людей, - в тишине безлюдных пустошей, омываемых вольным ветром, посреди лесов, чуть укрытое кустами и мелким пролеском, на пригорке стоит очень странное сооружение, непривычное здесь. Как будто кто-то - чёрт его знает уже когда - строил себе тут дом и не достроил.
Стены белые, высокие, все в трещинах, полуобрушенные сверху. Крыши нет. Полуарочный проем, окна на все стороны. В окна снизу глядят вереск и акация, далее - простор. Ветер, бабочки. Редкая трава угнездилась на разломах поверху стен.
К дому ведут восемь плоских каменных пыльных ступеней, начинающихся ещё издали прямо из земли. Камень удивительно плотный, без единого скола, лишь с годами заглажен ногами, пепельно-тёмный и прочный, как железо. Сколько уже прохожие люди ломают головы, откуда он здесь, где добывался и как везли в такую даль, но все гадают и все без толку. Нет в округе такого камня. Бог его знает, что он есть.
Пол внутри тоже из камня, из того же самого, непонятного. В самом центре из него торчит витой и гранёный старомодный фонарный столб черного чугуна, но без фонаря. Сбоку, на перекладине, висит потемневший серебряный колокол. К языку привязана местного плетения бечёвка. На конце её узел.
Время от времени сюда из города приходит человек, звонит в колокол, ждёт немного и уходит восвояси. Иногда он подметает внутри и на крыльце, но это под настроение.
Человек этот - я. Он сейчас здесь, в Мире Мира, на Ступенях Сути, у Столба Памяти.

Привет!